В чем смысл сна свидригайлова

«Предсмертные сны (галлюцинации) Свидригайлова в идейной структуре «Преступления и наказания». Как по снам можно понять нравственное банкротство героя?»

“Характер Свидригайлова создан из поразительных контрастов, из самых резких противоречий, и, несмотря на это, а может быть, благодаря этому, он до такой степени живой, что нельзя отделаться от странного впечатления, что Свидригайлов больше, чем лицо романа, что когда-то знал его, видел, слышал звук его голоса” — так характеризует образ Свидригайлова Д.Мережковский.

В романе Достоевского “Преступление и наказание” Аркадий Иванович Свидригайлов представлен как темный двойник Раскольникова; он порожден кошмаром главного героя, выходит из его сна. “Ты его точно видел – ясно видел? Гм. то-то. А то, знаешь, мне подумалось. мне все кажется, что это, может быть, и фантазия. ”

Свидригайлов – тот же Раскольников, но уже окончательно “исправленный” от всяких предрассудков. Они идут по одному пути, но Свидригайлов свободнее и смелее Раскольникова и доходит до конца. Раскольников отменяет старый уклад жизни во Христе, вытесняя из себя человеко божеское, выковывая бога человеческое, но при этом все еще цепляется за красоту и благородство. Свидригайлов последовательнее: добро и зло – относительны, все позволено – все безразлично. Остается только мировая скука и пошлость.

Свидригайлов – сладострастник; на его совести страшные преступления: убийство жены, самоубийство слуги Филиппа и четырнадцатилетней оскорбленной им девочки. Он любит грязный разврат, но совесть его спокойна. Он испытывает степень своей свободы во зле и не находит предела.

Совершая зверские поступки, при этом Свидригайлов не законченный злодей: Аркадий Иванович великодушно отпускает Дуню, раздает деньги, помогает Мармеладовым.

Свидригайлов, стоящий на перепутье божественного и дьявольского, испытывает муки совести. Он, не верящий в Бога, всем своим поведением и манерами отрицающий жизнь истинного христианина, остается честным и искренним перед самим собой. В результате духовных терзаний, жизнь и сон Аркадия Ивановича сливаются в единую материю сна-галлюцинации.

Тема сна весьма широко использовалась в классических русских произведениях различных авторов XIX века. В романе Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание” на сновидения возложена особая задача – передать скрытую, неизвестную сторону души героев. Для творчества Достоевского вообще характерно отразить нравственную патологию героев, которую наяву они не хотят признавать. В своей книге “Самообман

Раскольникова” Ю.Карякин пишет: “Сны у Достоевского – это обнаженная совесть, не заговоренная никакими успокоительными, славными словечками.

Сны – кошмары у Достоевского – не зеркальное повторение происходящего наяву, не простой дубликат действительности. Это всегда чудовищная аберрация, но всегда – отражение действительности в кривом и увеличивающем зеркале”.

Такое вот увеличивающее зеркало ждало в конце жизни и Свидригайлова. Его сон – это разговор с самим собой, со своим внутренним миром, запредельным, но очень обнаженным и честным. В своих предсмертных снах Свидригайлов видит самого себя, сталкивается с множеством образов, которые рождаются в его воображении. Сновиденческие картины и образы провоцируют реакцию на них, запечатленную непосредственно в самом сне, и служат особой формой его исповеди. Эти сны играют роль надвигающейся катастрофы в жизни Свидригайлова.

В последнюю свою ночь Аркадий Иванович Свидригайлов видит три сна – галлюцинации. Эти сны один другого кошмарнее. ““Вход” в эти сны и “выход” из них почти стерты, и трудно, подчас невозможно. определить, когда Свидригайлов забывается, а когда – приходит в себя. Так и должно быть, потому что грань бытия и небытия для него давно уже стерта”, — говорит Ю. Карякин.

В первом сне ему мерещатся мыши: “. вдруг как бы что-то пробежало под одеялом по руке его и по ноге. он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила мышь. Он бросился ловить ее; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по руке и вдруг юркнула под подушку, он бросил подушку, но в одно мгновение почувствовал, как что-то вскочило ему за пазуху, шоркает по телу, и уже за спиной, под рубашкой. Он нервно задрожал и проснулся”.

Образ мыши является предвестником беды, надвигающейся катастрофы, апокалипсиса, который должен случиться со Свидригайловым. Мышь – это символ-воплощение души умершего, предвестник скоропостижной кончины. Приснившаяся, а в дальнейшем прыгнувшая за пазуху к Свидригайлову мышь постепенно приближает героя к неминуемой трагедии и скорой гибели.

Перейдя во второй сон, Аркадий Иванович видит “. прелестный пейзаж; светлый, теплый, почти жаркий день, праздничный день, Троицын день”. Герою всюду видятся цветы и травы, непременные спутники Троицына дня. Здесь царит жизнь и девственная чистота природы, но стоит Свидригайлову войти в дом, как все меняется: “посреди залы” стоит гроб, “обитый белым гроденаплем и обшитый белым густым рюшем”, в котором лежала “девочка, в белом тюлевом платье”. Белый цвет здесь несет оттенок смерти и тоски. Свидригайлов словно из пространства жизни перемещается в пространство смерти.Герой не видит здесь ни панихиды, ни свечей, ни толпы людей у гроба. Девочка из его сна — самоубийца, утопленница, не перенесшая насилия и надругательства.

Эта галлюцинация дает отсылку к прошлому Свидригайлова, к отголоскам слухов, которые бросают тень на его “доброе” имя и “безупречную” репутацию. Аркадию Ивановичу кажется, что он знает эту девочку, что это та совращенная им четырнадцатилетняя глухонемая.

Во втором сне очень явственно проступает тема борьбы совести Свидригайлова с его развратной стороной души. Герой, который в своей галлюцинации не хочет лгать себе, впервые испытывает ужас от насилия, грязи, распутства, человеческой низменности, от тех моральных устоев, что в жизни доставляли ему лишь наслаждение.

Каждый следующий сон – галлюцинация Свидригайлова все более и более отвратительный, несущий в себе катастрофическое, разрушающее воздействие на душу героя. Перейдя в третий и последний сон, Аркадий Свидригайлов находит в углу пятилетнюю девочку. Свидригайлов здесь испытывает чувство страха: “. ее губки раздвигаются в улыбку, кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются. ”.

В этом сне Свидригайлов спасает невинную девочку, заботится, согревает, укладывает ее спать. В его мыслях нет никакого злого умысла, но внезапно это маленькое существо превращается в него самого. Ранее такое румяное детское личико приобретает выражение развратной девицы. Пошлость, лицемерие, цинизм написаны на нем. Свидригайлов и эта малютка меняются местами. Герой осознает насколько он низок и страшен. Настоящий кошмар овладевает им, он начинает мучиться. Совесть подсказывает ему, что единственный выход – это самоубийство. Своей жизнью или лучше сказать проживанием ее, он преступал главные христианские заповеди: не убий, не укради, не прелюбодействуй. Живя в свое удовольствие, Свидригайлов не ценил дружбы и не верил в настоящую любовь. Аркадий Иванович убивает в себе человеко-божеское. Будучи двойником Раскольникова, Свидригайлов не нашел для себя человека, с которым мог бы отмаливать свои грехи. У него не было своей Сонечки. Если во втором сне показана борьба совести, то последний сон – это взгляд в уродливое зеркало его души. Свидригайлов терпит крах, нравственное банкротство.

Весь ночной кошмар героя сопровождает образ зловещей природы.

Описания природы помогают Свидригайлову перейти из одного мира в другой, из бытия в небытие. Не случайно, что каждая галлюцинация оканчивается зарисовкой погоды за окном. Образ природы показан по принципу градации: от меньшего зла к большему.

В течение всей кошмарной ночи Свидригайлова преследует ощущение холода и сырости, неприятное ощущение промозглости. Ветер, вначале только завывающий, не дающий спокойно спать, вызывающий неприятные обрывчатые мысли, в дальнейшем “хлынет неистово в его каморку и облепит ему лицо и прикрытую одною рубашкой грудь”. Образ ветра дан Достоевским как символ нарастающей беды, которая неумолимо покарает Свидригайлова за его грехи.

В эпизоде снов Аркадия Ивановича присутствует и образ воды. Эта вода не очищающая священная стихия, она связана с пошлостью и развратом. В первом сне Свидригайлов видит мышь, которая скользит из-под его пальцев; во второй галлюцинации в гробу герою мерещится девочка-подросток с мокрыми волосами; а в последнем сне он заботится о “девочке лет пяти, не более, в измокшем, как поломойная тряпка, платьишке”.

Важен для эпизода снов Свидригайлова и образ свечи. Свеча – это символ связи человека с Богом, космосом, иными мирами. Свидригайлов, переходя из одной галлюцинации в другую, непременно зажигает свечу. Потеряв же последнюю надежду в перерождение личности, увидев свой истинный образ, герой ее больше не зажигает, он окончательно опустошил себя и не видит более смысла в жизни. Его свеча окончательно потухла. “Он на той же постели, так же закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а уж в окнах белеет полный день”.

Достоевский вводит в сны Свидригайлова и тему тумана. Окончательно разуверившись в жизни, не видя более смысла продолжать ее, измученный совестью герой уходит. Он навсегда растворяется в этом “молочном, густом тумане, лежащим над городом”. Туман в данном эпизоде последний оплот жизненного пути Аркадия Ивановича Свидригайлова.

Главный концепт всего произведения Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание” — показать разрушающее воздействие на человека идеи о существовании двух разрядов людей: тварей дрожащих и право имеющих, – о праве последних на собственное усмотрение решать вопросы жизни и смерти других людей во имя общественного прогресса. На примере Свидригайлова мы видим, что, даже нарушая закон, грабя, убивая, применяя насилия, человеку никогда не уйти от высшей справедливости — муки совести и кары господней.

источник

В чем заключается символическое значение снов свидригайлова. Сон свидригайлова в романе достоевского «преступление и наказание. Положительные стороны Свидригайлова

“Характер Свидригайлова создан из поразительных контрастов, из самых резких противоречий, и, несмотря на это, а может быть, благодаря этому, он до такой степени живой, что нельзя отделаться от странного впечатления, что Свидригайлов больше, чем лицо романа, что когда-то знал его, видел, слышал звук его голоса” — так характеризует образ Свидригайлова Д.Мережковский.

В романе Достоевского “Преступление и наказание” Аркадий Иванович Свидригайлов представлен как темный двойник Раскольникова; он порожден кошмаром главного героя, выходит из его сна. “Ты его точно видел – ясно видел? Гм. то-то. А то, знаешь, мне подумалось. мне все кажется, что это, может быть, и фантазия. ”

Свидригайлов – тот же Раскольников, но уже окончательно “исправленный” от всяких предрассудков. Они идут по одному пути, но Свидригайлов свободнее и смелее Раскольникова и доходит до конца. Раскольников отменяет старый уклад жизни во Христе, вытесняя из себя человеко божеское, выковывая бога человеческое, но при этом все еще цепляется за красоту и благородство. Свидригайлов последовательнее: добро и зло – относительны, все позволено – все безразлично. Остается только мировая скука и пошлость.

Свидригайлов – сладострастник; на его совести страшные преступления: убийство жены, самоубийство слуги Филиппа и четырнадцатилетней оскорбленной им девочки. Он любит грязный разврат, но совесть его спокойна. Он испытывает степень своей свободы во зле и не находит предела.

Совершая зверские поступки, при этом Свидригайлов не законченный злодей: Аркадий Иванович великодушно отпускает Дуню, раздает деньги, помогает Мармеладовым.

Свидригайлов, стоящий на перепутье божественного и дьявольского, испытывает муки совести. Он, не верящий в Бога, всем своим поведением и манерами отрицающий жизнь истинного христианина, остается честным и искренним перед самим собой. В результате духовных терзаний, жизнь и сон Аркадия Ивановича сливаются в единую материю сна-галлюцинации.

Тема сна весьма широко использовалась в классических русских произведениях различных авторов XIX века. В романе Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание” на сновидения возложена особая задача – передать скрытую, неизвестную сторону души героев. Для творчества Достоевского вообще характерно отразить нравственную патологию героев, которую наяву они не хотят признавать. В своей книге “Самообман

Раскольникова” Ю.Карякин пишет: “Сны у Достоевского – это обнаженная совесть, не заговоренная никакими успокоительными, славными словечками.

Сны – кошмары у Достоевского – не зеркальное повторение происходящего наяву, не простой дубликат действительности. Это всегда чудовищная аберрация, но всегда – отражение действительности в кривом и увеличивающем зеркале”.

Такое вот увеличивающее зеркало ждало в конце жизни и Свидригайлова. Его сон – это разговор с самим собой, со своим внутренним миром, запредельным, но очень обнаженным и честным. В своих предсмертных снах Свидригайлов видит самого себя, сталкивается с множеством образов, которые рождаются в его воображении. Сновиденческие картины и образы провоцируют реакцию на них, запечатленную непосредственно в самом сне, и служат особой формой его исповеди. Эти сны играют роль надвигающейся катастрофы в жизни Свидригайлова.

В последнюю свою ночь Аркадий Иванович Свидригайлов видит три сна – галлюцинации. Эти сны один другого кошмарнее. ““Вход” в эти сны и “выход” из них почти стерты, и трудно, подчас невозможно. определить, когда Свидригайлов забывается, а когда – приходит в себя. Так и должно быть, потому что грань бытия и небытия для него давно уже стерта”, — говорит Ю. Карякин.

В первом сне ему мерещатся мыши: “. вдруг как бы что-то пробежало под одеялом по руке его и по ноге. он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила мышь. Он бросился ловить ее; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по руке и вдруг юркнула под подушку, он бросил подушку, но в одно мгновение почувствовал, как что-то вскочило ему за пазуху, шоркает по телу, и уже за спиной, под рубашкой. Он нервно задрожал и проснулся”.

Образ мыши является предвестником беды, надвигающейся катастрофы, апокалипсиса, который должен случиться со Свидригайловым. Мышь – это символ-воплощение души умершего, предвестник скоропостижной кончины. Приснившаяся, а в дальнейшем прыгнувшая за пазуху к Свидригайлову мышь постепенно приближает героя к неминуемой трагедии и скорой гибели.

Перейдя во второй сон, Аркадий Иванович видит “. прелестный пейзаж; светлый, теплый, почти жаркий день, праздничный день, Троицын день”. Герою всюду видятся цветы и травы, непременные спутники Троицына дня. Здесь царит жизнь и девственная чистота природы, но стоит Свидригайлову войти в дом, как все меняется: “посреди залы” стоит гроб, “обитый белым гроденаплем и обшитый белым густым рюшем”, в котором лежала “девочка, в белом тюлевом платье”. Белый цвет здесь несет оттенок смерти и тоски. Свидригайлов словно из пространства жизни перемещается в пространство смерти.Герой не видит здесь ни панихиды, ни свечей, ни толпы людей у гроба. Девочка из его сна — самоубийца, утопленница, не перенесшая насилия и надругательства.

Эта галлюцинация дает отсылку к прошлому Свидригайлова, к отголоскам слухов, которые бросают тень на его “доброе” имя и “безупречную” репутацию. Аркадию Ивановичу кажется, что он знает эту девочку, что это та совращенная им четырнадцатилетняя глухонемая.

Во втором сне очень явственно проступает тема борьбы совести Свидригайлова с его развратной стороной души. Герой, который в своей галлюцинации не хочет лгать себе, впервые испытывает ужас от насилия, грязи, распутства, человеческой низменности, от тех моральных устоев, что в жизни доставляли ему лишь наслаждение.

Каждый следующий сон – галлюцинация Свидригайлова все более и более отвратительный, несущий в себе катастрофическое, разрушающее воздействие на душу героя. Перейдя в третий и последний сон, Аркадий Свидригайлов находит в углу пятилетнюю девочку. Свидригайлов здесь испытывает чувство страха: “. ее губки раздвигаются в улыбку, кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются. ”.

В этом сне Свидригайлов спасает невинную девочку, заботится, согревает, укладывает ее спать. В его мыслях нет никакого злого умысла, но внезапно это маленькое существо превращается в него самого. Ранее такое румяное детское личико приобретает выражение развратной девицы. Пошлость, лицемерие, цинизм написаны на нем. Свидригайлов и эта малютка меняются местами. Герой осознает насколько он низок и страшен. Настоящий кошмар овладевает им, он начинает мучиться. Совесть подсказывает ему, что единственный выход – это самоубийство. Своей жизнью или лучше сказать проживанием ее, он преступал главные христианские заповеди: не убий, не укради, не прелюбодействуй. Живя в свое удовольствие, Свидригайлов не ценил дружбы и не верил в настоящую любовь. Аркадий Иванович убивает в себе человеко-божеское. Будучи двойником Раскольникова, Свидригайлов не нашел для себя человека, с которым мог бы отмаливать свои грехи. У него не было своей Сонечки. Если во втором сне показана борьба совести, то последний сон – это взгляд в уродливое зеркало его души. Свидригайлов терпит крах, нравственное банкротство.

Весь ночной кошмар героя сопровождает образ зловещей природы.

Описания природы помогают Свидригайлову перейти из одного мира в другой, из бытия в небытие. Не случайно, что каждая галлюцинация оканчивается зарисовкой погоды за окном. Образ природы показан по принципу градации: от меньшего зла к большему.

В течение всей кошмарной ночи Свидригайлова преследует ощущение холода и сырости, неприятное ощущение промозглости. Ветер, вначале только завывающий, не дающий спокойно спать, вызывающий неприятные обрывчатые мысли, в дальнейшем “хлынет неистово в его каморку и облепит ему лицо и прикрытую одною рубашкой грудь”. Образ ветра дан Достоевским как символ нарастающей беды, которая неумолимо покарает Свидригайлова за его грехи.

В эпизоде снов Аркадия Ивановича присутствует и образ воды. Эта вода не очищающая священная стихия, она связана с пошлостью и развратом. В первом сне Свидригайлов видит мышь, которая скользит из-под его пальцев; во второй галлюцинации в гробу герою мерещится девочка-подросток с мокрыми волосами; а в последнем сне он заботится о “девочке лет пяти, не более, в измокшем, как поломойная тряпка, платьишке”.

Важен для эпизода снов Свидригайлова и образ свечи. Свеча – это символ связи человека с Богом, космосом, иными мирами. Свидригайлов, переходя из одной галлюцинации в другую, непременно зажигает свечу. Потеряв же последнюю надежду в перерождение личности, увидев свой истинный образ, герой ее больше не зажигает, он окончательно опустошил себя и не видит более смысла в жизни. Его свеча окончательно потухла. “Он на той же постели, так же закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а уж в окнах белеет полный день”.

Достоевский вводит в сны Свидригайлова и тему тумана. Окончательно разуверившись в жизни, не видя более смысла продолжать ее, измученный совестью герой уходит. Он навсегда растворяется в этом “молочном, густом тумане, лежащим над городом”. Туман в данном эпизоде последний оплот жизненного пути Аркадия Ивановича Свидригайлова.

Главный концепт всего произведения Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание” — показать разрушающее воздействие на человека идеи о существовании двух разрядов людей: тварей дрожащих и право имеющих, – о праве последних на собственное усмотрение решать вопросы жизни и смерти других людей во имя общественного прогресса. На примере Свидригайлова мы видим, что, даже нарушая закон, грабя, убивая, применяя насилия, человеку никогда не уйти от высшей справедливости — муки совести и кары господней.

ПРОЧТЕНИЯ В.Ш. Кривонос СОН СВИДРИГАЙЛОВА В РОМАНЕ ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» Давно замечено сходство в композиционном построении сна Чартко- ва в гоголевском «Портрете» и сна Свидригайлова в «Преступлении и на- казании» Достоевского, где использован «прием “сновидения в сновиде- нии”», «типичный прием Гоголя»1. Ср.: «Ему видятся три сна, один кош- марнее другого. Но вот еще что замечательно: “вход” в эти сны и “выход” из них почти стерты, и трудно, подчас невозможно (третий сон), опреде- лить, когда Свидригайлов забывается, а когда – приходит в себя»2. В пушкинском «Гробовщике» «…сон идет необъявленный, оказыва- ется сном»3. Так же оказывается сном и сон Пискарева в «Невском про- спекте»: «Дремота, воспользовавшись его неподвижностью, уже было на- чала тихонько одолевать его, уже комната начала исчезать, один только огонь свечи просвечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук у дверей заставил его вздрогнуть и очнуться»4. Но очнулся гоголевский ху- дожник уже в своем сне, «содержание которого воспринимается как реаль- ность…»5. Первоначальная граница сна, отделяющего его от яви, не обо- значена и в «Портрете», но здесь не отмечены также ни переходы из одно- го сна в другой, ни разделяющие эти сны внутренние границы. Сон Чарткова («…с пробуждением во сне – выходом в новое снови- дение»6) является частью его биографии, а поведение во сне определяется его характером, за пределы которого герой не выходит, что соответствует авторскому замыслу о нем7. В характере же Чарткова присутствует знаме- нательная двойственность8; суть этого свойства заключается в том, что оно таит в себе возможность движения в ту или в другую сторону. Переходы Чарткова из одного сновидения в другое, метафорически обозначая дви- жение вниз, мотивируют его падение, которое становится сюжетом сна; потеря Чартковым нравственной ориентации маркируется повтором мни- мых пробуждений: «Неужели это был сон. » (3, 90); «Неужели и это был сон?»; «И это был также сон!» (3, 91). Чартков видит во сне, как старик, чьи «страшные глаза» буквально «вперились в него», вдруг «выпрыгнул из рам» (3, 89), а затем, вытащив мешок с золотом, «начал разворачивать свертки», один из которых, «отка- тившийся подалее от других», художник «судорожно схватил» (3, 90), но схватил опять же во сне. Ср. далее, после окончательного пробуждения Чарткова: «По мере припоминанья сон этот представлялся в его воображе- нье так тягостно жив, что он даже стал подозревать, точно ли это был сон и простой бред, не было ли это виденье» (3, 92). Подозрение героя усилива- ется, когда он наяву завладевает выпавшим из рамок портрета свертком, который выглядит точно так, как сверток, схваченный в самом сновиде- нии: «Ему казалось, что если бы он держал только покрепче сверток, он, верно, остался бы у него в руке и после пробуждения» (3, 92). Соединяя мир сна с миром яви, сверток с червонцами резко проблематизирует гра- ницы сновидения. Если видение «. происходит на границе между сном и бодрствова- нием»9 и может быть объяснено «происками нечистой силы»10, то сон оз- начает переход границы, временную смерть, когда душа странствует «на том свете»11. Ср.: «Оппозиция яви и сна трактуется в народной традиции в категориях жизни и смерти, “этого”, земного и “иного”, потустороннего, загробного мира»12. Ситуация сна во сне изображается в «Портрете» как ситуация перехода: необъяснимый сдвиг границы миров кажется Чарткову вероятным и возможным. Между тем вернуться в прежнее состояние, предшествовавшее переходу и допускавшее обратное движение, герою уже не дано; Чартков и после пробуждения продолжает жить в атмосфере сно- видческих иллюзий. Используя гоголевскую форму сна во сне, Достоевский переносит акцент, как и в случае обращения к гоголевскому материалу, на изображе- ние самосознания героя13. Сон уподобляется зеркалу, в которое глядится герой, как «…на свое отражение в чужом сознании»14; чужим для сновидца становится здесь его собственное сознание. Свидригайлову снится гоголев- ский сон с существенными для последнего темами и мотивами соблазна и необратимого превращения, но с изменением сюжетной схемы сна: Чарт- ков поддается соблазну, который способствует его падению, Свидригайло- ва соблазн ужасает, но его падение и необратимое превращение случились до того, как он погрузился в сновидческий морок. Критик, современник писателя, дал выразительную характеристику снов Раскольникова: «Фантастичность, свойственная сновидениям, схва- чена с изумительной яркостию и верностию. Странная, но глубокая связь с действительностью уловлена во всей ее странности»15. Так, фантастич- ность раскольниковского сна, предваряющего появление Свидригайлова в романе, странным и глубоким образом связана с последующим сном само- го Свидригайлова. Впав в сонное забытье, Раскольников вновь оказывается в доме и в квартире, где совершил убийство: «И какая там тишина, даже страшно… И все тишина. Проснувшаяся муха вдруг с налета ударилась об стекло и жалобно зажужжала. В самую эту минуту, в углу, между малень- ким шкапом и окном, он разглядел как будто висящий на стене салоп. Он подошел потихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то пря- чется»16. Он бьет и бьет прячущуюся от него старуху топором по темени, но «…старушонка так вся и колыхалась от хохота. Сердце его стес- нилось, ноги не движутся, приросли… Он хотел вскрикнуть и – проснул- ся» (VI, 213). Однако новое видение заставляет Раскольникова усомниться, дейст- вительно ли он проснулся: «…но странно, сон как будто все еще продол- жался: дверь его была отворена настежь, и на пороге стоял совсем незна- комый ему человек и пристально его разглядывал» (VI, 213–214). Явление незнакомца воспринимается Раскольниковым как продолжение напугав- ших его сновидческих событий: «“Сон это продолжается или нет”, – думал он и чуть-чуть, неприметно опять приподнял ресницы поглядеть: незнако- мый стоял на том же месте и продолжал в него вглядываться» (VI, 214). Сомнения Раскольникова будто подтверждаются поразившими его во сне и вновь возникшими наяву впечатлениями: «В комнате была совершенная тишина. Только жужжала и билась какая-то большая муха, ударяясь с налета об стекло. “Неужели это продолжение сна?” – подумалось еще раз Раскольникову. Осторожно и недоверчиво всматривался он в неожи- данного гостя» (VI, 214). Тишина и «жужжащая в обеих комнатах муха» символически соеди- няют и связывают «сон с явью»17, а поведение Раскольникова во сне и на- яву почти буквально воспроизводит реакцию гоголевского Чарткова на ожившее изображение старика: «У него захолонуло сердце. Чартков силился вскрикнуть и почувствовал, что у него нет голоса, силился поше- вельнуться, сделать какое-нибудь движенье – не движутся члены» (3, 89); далее, при новом появлении старика, следует пробуждение во сне, кото- рый, оказывается, все еще продолжается: «…вскрикнул и проснулся» (3, 90). Сон Раскольникова и цитируемое Раскольниковым поведение гого- левского сновидца актуализируют в романе память об изображенном в «Портрете» сне во сне, структуру которого прямо повторит затем сон Свидригайлова, связанный в контексте романа с раскольниковским сном и перекликающийся со сном Чарткова. Свидригайлов, подобно Чарткову и Раскольникову, пародийным двойником которого он является18, видит во сне самого себя, собственное сновидческое изображение19. Сновидческие картины и образы провоциру- ют реакцию на них, запечатленную непосредственно в самом сне, и служат не просто проверкой героя20, но особой формой его исповеди21. М.М. Бах- тин специально подчеркивал, что «…герой Достоевского ни в один миг не совпадает с самим собою»22 и что «подлинная жизнь личности совершает- ся как бы в точке этого несовпадения человека с самим собою…»23. Сон Свидригайлова служит своего рода точкой отмеченного несовпадения; сон этот занимает свое место не в биографической истории героя, но в истории нарастающей личностной катастрофы. Свидригайлов спрашивает Раскольникова, верит ли тот в привиде- ния: «– В какие привидения? – В обыкновенные привидения, в какие!» (VI, 219). Характерен здесь эпитет «обыкновенные», когда речь идет о не- обыкновенном явлении; для Свидригайлова видеть привидения – в порядке вещей: «– Марфа Петровна посещать изволит, – проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку. – Как это посещать изволит? – Да уж три раза приходила. – Наяву? – Совершенно. Все три раза наяву» (VI, 219). Первый раз, в день после ее похорон, Марфа Петровна напоминает Свидригайлову, что он забыл «в столовой часы завести», которые «каждую неделю сам заводил» (VI, 219). Второй раз, на станции, когда Свидригай- лов собрался в Петербург, она предлагает ему «загадать» на дорогу: «А она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал!» (VI, 220). В третий раз, уже в Петербурге, где Свидригайлов говорит ей о своем же- лании жениться: «И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, – ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите» (VI, 220). Свидригайлову важно убедиться не в том, являются ли привидения (в этом он уже убедился), а в том, что привидения действительно сущест- вуют; этим объясняется и адресованный Раскольникову вопрос, и следую- щий далее аргумент, призванный подействовать на собеседника, советую- щего сходить к доктору. Пусть «привидения могут являться не иначе как больным», но это означает только, что именно тогда, «когда нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что когда умрет совсем человек, то прямо и пе- рейдет в другой мир» (VI, 221). Рассуждая таким образом, он представляет себя как человека, вошедшего в непосредственное соприкосновение с дру- гим миром и именно этим отличающегося от нормальных людей. Логика рассуждений Свидригайлова позволяет понять и его реакцию (когда ему приснится странный и фантастический сон) на сновидческие картины, в которых ему вновь откроется возможность другого мира. В гостинице, где настигает Свидригайлова сновидческий мираж, тоже по- вторяющийся троекратно, воображение вызывает в его памяти посещения покойной жены: «Ведь вот, Марфа Петровна, вот бы теперь вам и пожало- вать, и темно, и место пригодное, и минута оригинальная. А ведь вот именно теперь-то и не придете…» (VI, 390). Не придет, если следовать свидригайловской логике, потому что он сам собрался перейти в другой мир; третье посещение Марфы Петровны не случайно было посещением последним. Три посещения и три сна – здесь символическая перекличка, подчер- кивающая роль трехчленной формулы в организации временнòй последо- вательности событий «с выделяемыми началом, серединой и концом»24. Ср. роль утроения в сказке, где «третье звено всегда будет по “абсолютной величине” превосходить предыдущие…»25; выделение третьего звена свя- зано с «предельностью» сказки26, когда существенной становится послед- няя возможность разрешить конфликт. Доказано, что Достоевский возвра- щает числу «…ту роль, которую оно играло в архаичных, мифопоэтиче- ских культурах»27, причем роль числа 3 «особенно очевидна» в романе Достоевского «во всем том, что связано с повторяемостью сюжетных хо- дов»28. Третий ход, будь то третье посещение Марфы Петровны или третий сон, означает последний, то есть завершающий событийный ряд, ставящий этому ряду предел. Забыв завести часы (время для него остановилось) и отказавшись от предложения загадать (узнать об ожидающей его судьбе), Свидригайлов, собравшись жениться, в итоге действительно выбирает «ни ей, ни себе»; «мастерица гадать» все-таки напророчила, чем кончится его путешествие, которое по абсолютной величине превзойдет все, что этому путешествию предшествовало. Раскольникова поражает лицо Свидригайлова, в котором читается внутренняя мертвенность: «Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску. » (VI, 357). Но когда Раскольников спрашивает, мог бы он застрелиться, «лицо его как будто изменилось»: «Сознаюсь в непрости- тельной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?» (VI, 362). Мистиком (хоть и от- части) делает его опыт общения с привидениями; такого рода мистиче- ский опыт рисует пугающую его самого картину вечности: «…будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится» (VI, 221). Образ вечности в виде комнатки с пауками, то есть нечистью, свиде- тельствует о глубине неверия Свидригайлова «в будущую жизнь» (VI, 221), которая тем не менее пугает его так, что этого не может скрыть даже надетая им на себя маска. Дело в том, что свидригайловская вечность – это не что иное, как небытие, знаком которого и выступают пауки29. Порфирий, испытывая Раскольникова, задает ему вопросы о вере в Бога и в воскресение Лазаря: «– Буквально веруете? – Буквально. – Вот как-с… так полюбопытствовал» (VI, 201). Вопросы Порфирия вызваны рассуждениями Раскольникова о праве «необыкновенного» человека «разрешить своей совести перешагнуть через иные препятствия…» (VI, 199). Подвергая «теорию» Раскольникова про- верке вечными истинами, Порфирий подчеркивает своими вопросами тео- ретический характер его веры. О значении буквальной веры в воскресение идет разговор и у Рас- кольникова с Соней, когда он просит прочитать ему про воскресение Лаза- ря: «Зачем вам? Ведь вы не веруете. – прошептала она тихо и как-то за- дыхаясь» (VI, 250). Существенна у Достоевского именно буквальная (то есть не знающая сомнений) вера в воскресение; только внутреннему зре- нию буквально верующего может открыться смысл главы, которую просит прочитать герой. Образ вечности, каким он рисуется Свидригайлову, – это проекция обретенного им и страшащего его мистического опыта, проекция его внутреннего ада; такой проекцией явится и его сон: опыт сновидца совпа- дет с опытом мистика. Сны снятся героям Достоевского и Гоголя в разных жизненных си- туациях. Чарткову сон привиделся в кризисный для него момент, когда ему предстоит сделать выбор между судьбой художника «с талантом, проро- чившим многое», и судьбой «модного живописца» (3, 85), губящего даро- ванный ему талант; крах его личности – последствие сделанного им невер- ного выбора. Свидригайлов, прибыв в Петербург «…и решившись теперь предпринять некоторый… вояж» (VI, 222), как он эвфемистически называ- ет задуманное им самоубийство, в твердости своего решения все-таки не уверен, в чем он признается Раскольникову: «Я, может быть, вместо во- яжа-то женюсь; мне невесту сватают» (VI, 224). Объяснение с Дуней озна- чает для него полную катастрофу и неизбежность выбора вместо женитьбы вояжа (в чем он, уже после разговора с Дуней, откровенно признается Со- не: «Я, Софья Семеновна, может, в Америку уеду, – сказал Свидригай- лов, – и так как мы видимся с вами, вероятно, в последний раз, то я пришел кой-какие распоряжения сделать» – VI, 384), но личностный крах он по- терпел до этого определившего его выбор объяснения. Напомним важнейший для истории Свидригайлова эпизод: «Так не любишь? – тихо спросил он. Дуня отрицательно повела головой. – И… не можешь. Никогда? – с отчаянием прошептал он. – Никогда! – прошептала Дуня» (VI, 382). Ср. в подготовительных материалах к роману: «Полюбить вы, знаете ли вы, можете и можете меня в человека пересоздать» (VII, 202). О такой возможности, навсегда утраченной, думает Свидригайлов в гостинице, ко- гда «давешний образ Дунечки стал возникать пред ним»: «А ведь, пожа- луй, и перемолола бы меня как-нибудь…» (VI, 390). Но Дуня никогда не сможет его полюбить и перемолоть своей любовью – и в человека его сво- ей любовью не пересоздаст, что для Свидригайлова, ясно это осознавшего, действительно катастрофа: «Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния. Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза. Он поднял и осмотрел его. Это был маленький, карманный трехударный револьвер, ста- рого устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел» (VI, 383). Америка, о которой Свидригайлов говорит Соне, выступает синони- мом другого мира, что важно и для символики сна Свидригайлова с его по- тусторонними ассоциациями. Знаменательно, что подобные ассоциации вызывает и «нумер» в гостинице, «душный и тесный, где-то в самом конце коридора, в углу, под лестницей», «клетушка» (VI, 389), вроде той комна- ты с пауками, какая мерещится Свидригайлову, воплощая пугающий его образ вечности – на самом деле образ небытия. Присущи этой «клетушке» и несомненные признаки небытия: «В комнате было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в углу скребла мышь, да и во всей комнате будто пахло мышами и чем-то кожаным» (VI, 389). Мыши в гостиничной комнате играют ту же роль хто- нических существ, связанных с представлением о небытии30, что пауки в картине вечности. Из этой реальной комнаты мышь перебегает в сон Свидригайлова: «…вдруг как бы что-то пробежало под одеялом по руке его и по ноге. он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила мышь. Он бросился ловить ее; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по ру- ке и вдруг юркнула под подушку; он сбросил подушку, но в одно мгнове- ние почувствовал, как что-то вскочило ему за пазуху, шоркает по телу, и уже за спиной, под рубашкой. Он нервно задрожал и проснулся» (VI, 390). Будучи нечистым животным, воплощением души умершего, мышь, при- снившаяся Свидригайлову и вскочившая ему за пазуху, служит предвести- ем грядущей беды31; просыпаясь во сне и переходя в следующий сон, Свидригайлов неминуемо движется к скорой уже для него смерти. В комнате пахнет чем-то кожаным – и кожаный этот запах напоми- нает о падении первых людей, которых Бог одел в «одежды кожаные» (Быт. 3: 21), и о смертности как следствии греха, то есть неповиновения Богу: «…ибо прах ты, и в прах возвратишься» (Быт. 3: 19). Облачаясь в «одежды кожаные», то есть в смертность, ощущаемую как «бессмыслен- ность существования»32, падший человек, если им овладевает духовное бесчувствие, становится «…неспособен к пробуждению и в конечном сче- те живет, как сомнамбула»33. Такую неспособность к пробуждению, обре- кающую на сомнамбулическое существование, и демонстрирует Свидри- гайлов и в качестве мистика, и в качестве сновидца; символом подобного существования и оказывается сон во сне. Во втором сне Свидригайлову «. вообразился прелестный пейзаж; светлый, теплый, почти жаркий день, праздничный день, Троицын день» и видятся всюду цветы и травы, непременные спутники Троицына дня34. Войдя в дом, где «посреди залы» стоит гроб, в котором лежала «девочка, в белом тюлевом платье», он словно из пространства жизни перемещается в пространство смерти: «…улыбка на бледных губах ее была полна какой-то недетской, беспредельной скорби и великой жалобы. Свидригайлов знал эту девочку; ни образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв. Эта девочка была самоубийца – утопленница. Ей было только четырнадцать лет, но это было уже разбитое сердце, и оно по- губило себя, оскорбленное обидой, ужаснувшею и удивившею это моло- дое, детское сознание, залившее незаслуженным стыдом ее ангельски чис- тую душу и вырвавшею последний крик отчаяния, не услышанный, а нагло поруганный в темную ночь, во мраке, в холоде, в сырую оттепель, когда выл ветер…» (VI, 391). Сновидческая картина отсылает к прошлому Свидригайлова; здесь звучат отголоски слухов, бросающих мрачную тень на репутацию героя, и доносятся голоса тех, кто прямо обвиняет его в совершенных им или в приписанных ему преступлениях. Лужин передает слух, слышанный им «от покойницы Марфы Пет- ровны», что у Ресслих, близкой знакомой Свидригайлова, жила родствен- ница, глухонемая девочка лет четырнадцати: «Раз она была найдена на чердаке удавившеюся. Присуждено было, что от самоубийства. После обыкновенных процедур тем дело и кончилось, но впоследствии явился, однако, донос, что ребенок был… жестоко оскорблен Свидригайловым. Правда, все это было темно, донос был от другой же немки, отъявленной женщины и не имевшей доверия; наконец, в сущности, и доноса не было, благодаря стараниям и деньгам Марфы Петровны; все ограничилось слу- хом. Но, однако, этот слух был многознаменателен» (VI, 228). Раскольников, вспомнив про обвинение Лужина, спрашивает Свид- ригайлова, действительно ли он был «причиной смерти ребенка»: «Сде- лайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, – с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, – если вы так непременно захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь…» (VI, 364). Но вскоре уже сам Свидригайлов неожиданно воз- вращается к задевшей его теме: «Вы эту Ресслих знаете? Вот эту самую Ресслих, у которой я теперь живу, – а? Слышите? Нет, вы что думаете, вот та самая, про которую говорят, что девчонка-то, в воде-то, зимой-то, – ну слышите ли?» (VI, 368). А затем, будто желая смутить Раскольникова, что- то про него заподозрившего, рассказывает про свою женитьбу, состряпан- ную все той же Ресслих: «…ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестна- дцати нет? Кто ж на это смотрит? Ну, а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха-ха!» (VI, 369). И пускается в циничное рассуждение о своей невесте («еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся бутончик» – VI, 369) и о своей любви к детям: «Детей я вообще люблю, я очень люблю детей, – за- хохотал Свидригайлов» (VI, 370). Слух, о котором идет речь, не получает в романе фактического под- тверждения и так и остается многознаменательным слухом (ср.: «Итак: удавилась на чердаке; утопилась зимой; утопилась накануне Троицына дня. Чему верить?»35), трансформирующимся, однако, в сновидческую картину, в которой содержится глухой намек на совершенное Свидригай- ловым насилие («Свидригайлов знал эту девочку…»). В романе, в отличие от подготовительных материалов к нему36, действительно нет ни доказа- тельств преступления37, ни убедительного развенчания вызванных слухом подозрений, но привидевшийся Свидригайлову образ девочки- утопленницы служит все же косвенным ему обвинением. Вновь очнувшись во сне, Свидригайлов переходит в свой третий и последний сон с мыслью о самоубийстве: «Чего дожидаться? Выйду сей- час, пойду прямо на Петровский: там где-нибудь выберу большой куст, весь облитый дождем, так что чуть-чуть плечом задеть и миллионы брызг обдадут всю голову…» (VI, 392). Выйдя «со свечой в коридор» и «не нахо- дя никого», он «вдруг в темном углу, между старым шкафом и дверью, разглядел какой-то странный предмет, что-то будто бы живое. Он нагнулся со свечой и увидел ребенка – девочку лет пяти, не более, в измокшем, как поломойная тряпка, платьишке, дрожавшую и плакавшую» (VI, 392). Знаменательно, что девочку, появившуюся в третьем сне, Свидри- гайлов находит в углу, локусе, связанном со сферой потустороннего38. В углу («между маленьким шкапом и окном») прячется и старушонка во сне Раскольникова, в котором испытывает он сильнейшее чувство страха, за- ставившее его проснуться39. Свидригайлова охватывает сходное чувство, когда ему «вдруг показалось», что девочка, которую он уложил в постель и которая «тотчас заснула», на самом деле «не спит и притворяется»: «Да, так и есть: ее губки раздвигаются в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже совсем не таясь, открыва- ются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зо- вут его, смеются… Что-то бесконечно безобразное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребенка. “Как! пятилетняя! – прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов, – это… что ж это такое?” Но вот она уже совсем поворачивается к нему всем пылающим личиком, про- стирает руки… “А, проклятая!” – вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку… Но в ту же минуту проснулся» (VI, 393). Инверсия ситуации, когда не герой-циник соблазняет девочку, а де- вочка, обнаруживая черты оборотня40, пытается соблазнить его (и девочка эта, согласно логике Свидригайлова, существует – как реальность другого мира), служит признаком перевернутого мира41; потому образ пятилетней «камелии» и вызывает у Свидригайлова настоящий ужас, что воплощает в себе этот безобразный образ еще одно (после объяснения с Дуней) и по- следнее «никогда», говорящее о невозможности для него спасения. Пробудившись и поправив в револьвере «капсуль», Свидригайлов «долго смотрел» на проснувшихся мух, «наконец свободною рукой начал ловить одну муху», «но не мог поймать» (VI, 393–394). Муха, которую он ловит, «как паук»42 (ср. его признание Раскольникову: «вреда не делаю, а сижу в углу…» – VI, 368; по углам в рисующейся ему картине вечности сидят пауки), словно перекочевала в гостиничный «нумер» из комнаты и из сна Раскольникова, когда Свидригайлов, явившись Раскольникову, буд- то «…выходит из сна; и сам он весь точно сон, точно густой, грязно- желтый петербургский туман»43. В такой «густой туман» попадает он, выйдя на улицу, где ему начинает мерещиться «тот самый куст» (VI, 394), что привиделся во сне. Куст этот, подобно свертку во сне Чарткова, непо- стижимым образом соединяет сон с явью: «Свидригайлов спустил курок» (VI, 395). Он «…как вышел из сна, так и уходит в сон»44. Все происходящее во сне Свидригайлова носит скандально- катастрофический характер. В столь частых у Достоевского сценах скан- далов и катастроф персонажи «…на миг оказываются вне обычных усло- вий жизни, как на карнавальной площади или в преисподней, и раскрыва- ется иной – более подлинный – смысл их самих и их отношений друг к другу»45. Сон выбивает Свидригайлова из привычного для него состояния цинического равнодушия и презрения к дорогим для других ценностям; он оказывается в своем сне, как в преисподней: «Кошемар во всю ночь!» (VI, 393). Во сне открывается подлинный смысл произошедшей с ним катаст- рофы, связь этой катастрофы с «последним, глубинным существом»46 его личности. Существенно, что переходы Свидригайлова из одного сна в другой имеют свою внутреннюю логику: «…в снах есть тема разврата, нарастаю- щая от первого к третьему»; в первом сне, где появляется мышь, тема раз- врата «дана лишь намеком, лишь ощущением скользкого, противного», во втором сне возникает девочка-утопленница, «жертва разврата», в третьем сне – пятилетняя «девочка», «разврат полностью овладел ею»47. Появлению этой развратной «девочки» во сне предшествует раз- врат48, которому герой, перед тем, как оказаться в гостинице, предается на- яву: «Весь этот вечер до десяти часов он провел по разным трактирам и клоакам, переходя из одного в другой. Свидригайлов поил и Катю, и шарманщика, и песенников, и лакеев, и двух каких-то писаришек. С этими писаришками он связался, собственно, потому, что оба они были с кривы- ми носами: у одного нос шел криво вправо, а у другого влево. Это порази- ло Свидригайлова» (VI, 383). Телесные аномалии писаришек не случайно поразили Свидригайлова, обнаружившего до этого болезненный интерес к психическим аномалиям, которые он готов принять за норму. Дело в том, что нормальным он считает перевернутый мир, потусторонняя сущность которого и открывается ему во сне, вызывая чувство ужаса при виде такой кощунственной патологии, какую он не мог себе даже вообразить49. У Гоголя аномальное, предстающее в формах страшного и смешно- го, служит признаком странного сдвига границы: «…это нечто, разру- шающее границы»50. Если во сне Чарткова сдвигаемая граница персони- фицируется в оживающем портретном изображении старика51, то во сне Свидригайлова персонификацией разрушенной границы является пятилет- няя «камелия», наделенная, как и старик в сновидении Чарткова, инфер- нальными чертами и тоже причастная к «тому» миру. Ее поведение пора- жает Свидригайлова, причем поражает неожиданно для него самого, как непостижимая нравственная аномалия, вопиющее и не имеющее аналогов моральное уродство. После такой случившейся с ним катастрофы (ведь «камелия» эта зачем-то появилась именно в его сне, привиделась именно ему) его собственная жизнь утрачивает для него всякий смысл. С.Г. Бочаров, ссылаясь на А.Л. Бема, специально писавшего о роли «литературных припоминаний» у Достоевского, заметил, что «…творческий анамнезис был его писательским методом»52. Разбираемый нами пример такого анамнезиса – свидригайловский сон во сне – и под- тверждает общее правило, и демонстрирует особенности его конкретной художественной реализации. Образ пятилетней «камелии», возникший во сне Свидригайлова, глу- боко символичен, поскольку воплощает в себе возможный предел челове- ческого падения; напомним, что сюжет падения – это сюжет сновидения гоголевского Чарткова. Сон Свидригайлова пародирует сон Чарткова в смысле присущего пародии «усиления содержания»53. Пародируется сама форма гоголевского сна, не просто воспроизведенная Достоевским, но про- свечивающая сквозь сон Свидригайлова (сквозь форму этого сна: сон во сне) как его «второй план»54. Так выявляется и обнажается (в той мере, в какой пародия вспоминает о своем «религиозном происхождении»55) мис- териальная «сущность»56 самой этой пародируемой формы, позволяющей сочетать (и сочетать каждый раз по-новому) фантастичность сновидческих образов с реализмом сновидческих видений – реализмом, как говорил Дос- тоевский, в высшем смысле. 1 Назиров Р.Г. Творческие принципы Ф.М. Достоевского. Саратов, 1982. С. 145. Образ- ную перекличку снов Чарткова и Свидригайлова отметил, ограничившись примерами без анализа, В.Н. Топоров: Топоров В.Н. О структуре романа Достоевского в связи с ар- хаическими схемами мифологического мышления («Преступление и наказание») // То- поров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., 1995. С. 254. 2 Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун XXI века. М., 1989. С. 157. 3 Бочаров С.Г. О смысле «Гробовщика» // Бочаров С.Г. О художественных мирах. М., 1985. С. 44. Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит цитируемым авторам. 4 Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 3. [М.; Л.], 1938. С. 22. Далее ссылки на это из- дание приводятся в тексте с указанием тома и страниц арабскими цифрами. 5 Топоров В.Н. Указ. соч. С. 220. 6 Ремизов А.М. Огонь вещей. Сны и предсонье // Ремизов А.М. Огонь вещей. М., 1989. С. 101. 7 Герой в «монологическом замысле» автора «не может перестать быть самим собой, то есть выйти за пределы своего характера» (Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоев- ского. 4-е изд. М., 1979. С. 60). 8 См.: Анненкова Е.И. Гоголь и декабристы. М., 1989. С. 93. 9 Добровольская В.Е. Суеверия, связанные с толкованием сновидений в Ярославской области // Сны и видения в народной культуре. М., 2002. С. 58. 10 Там же. С. 59. 11 Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1994 (репринт из- дания 1869 г.). С. 196. 12 Толстая С.М. Иномирное пространство сна // Сны и видения в народной культуре. М., 2002. С. 198. 13 См.: Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 55. 14 Бахтин М.М. Достоевский. 1961 г. // Бахтин М.М. Собр. соч. Т. 5. М., 1996. С. 368. 15 Страхов Н.Н. Преступление и наказание. Статья вторая и последняя // Страхов Н.Н. Литературная критика. М., 1984. С. 117. 16 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. VI. Л., 1973. С. 213. Далее ссылки на это издание с указанием тома римскими и страниц арабскими цифрами приводятся в тексте. 17 Мережковский Д. Л. Толстой и Достоевский // Мережковский Д. Л. Толстой и Досто- евский. Вечные спутники. М., 1995. С. 126. 18 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 102. 19 См. о ситуации «текст в тексте» и «сон как текст в тексте»: Лотман Ю.М. Текст в тексте // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Т. I. Таллинн, 1992. С. 156, 158. 20 Ср.: Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 171. 21 Ср.: Бахтин М.М. К переработке книги о Достоевском // Бахтин М.М. Эстетика сло- весного творчества. М., 1979. С. 312–313. 22 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 59. 23 Там же. С. 69. 24 Топоров В.Н. О числовых моделях в архаичных текстах // Структура текста. М., 1980. С. 22. 25 Мелетинский Е.М., Неклюдов С.Ю., Новик Е.С., Сегал Д.М. Проблемы структурного описания волшебной сказки // Структура волшебной сказки. М., 2001. С. 85. 26 Там же. С. 87. 27 Топоров В.Н. О числовых моделях в архаичных текстах. С. 55. 28 Топоров В.Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами ми- фологического мышления («Преступление и наказание»). С. 211. 29 Ср.: «…в образной системе европейского искусства паук – в качестве наиболее ти- пичного, “выдающегося” представителя насекомых – и есть знак, воплощение адовых, бесовских сил, знак небытия» (Карякин Ю.Ф. Указ. соч. С. 450). 30 См. о мыши как о невесте дьявола: Топоров В.Н. Мышь // Мифы народов мира: Эн- циклопедия: В 2 т. 2-е изд. Т. II. М., 1988. С. 190. 31 Ср.: Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 403-416. 32 Архимандрит Алипий (Кастальский-Бороздин), архимандрит Исайя (Белов). Дог- матическое богословие (Курс лекций). Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994. С. 243. 33 Клеман О. Истоки. Богословие отцов Древней Церкви: Тексты и комментарии / Пер. с фр. М., 1994. С. 132. 34 См.: Коринфский А.А. Народная Русь. Смоленск, 1995. С. 260. 35 Корман Э. Зачем горят рукописи. Иерусалим, 2004. С. 93. 36 Ср.: «О хозяйке говорит, что дочь изнасильничали и утопили, но кто, не говорит, и потом уж объясняется, что это он» (VII, 162). 37 Отсюда категоричное заключение: «Пора признать: подозрение, что Свидригайлов совершил насилие, держится только на антипатии к Свидригайлову, и оно должно быть развенчано – раз и навсегда» (Корман Э. Указ. соч. С. 94). 38 Ср.: Агапкина Т.А. Угол // Славянская мифология: Энциклопедический словарь. 2-е изд., испр. и доп. М., 2002. С. 471. 39 Ср.: «Одна из устойчивых у Достоевского вариаций темы узости и ужаса воплоща- ется в образе человека в углу между шкафом и дверью (стеной, окном)» (Топоров В.Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мышления («Преступление и наказание»). С. 224). 40 См. о направленной на смерть сексуальности нечисти: Топоров В.Н. Неомифологизм в русской литературе начала XX века. Роман А.А.Кондратьева «На берегах Ярыни». Trento, 1990. С. 92. 41 Ср.: «…во сне встречаются инверсии ситуации, взаимоотношения между двумя ли- цами, как в “перевернутом мире”» (Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции / Пер. с нем. 2-е изд. М., 1991. С. 112). 42 Карякин Ю.Ф. Указ. соч. С. 450. 43 Мережковский Д. Указ. соч. С. 126. 44 Там же. С. 127. 45 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 168-169. 46 Франк С.Л. Достоевский и кризис гуманизма // О Достоевском: Творчество Достоев- ского в русской мысли 1881–1931 годов. М., 1990. С. 395. 47 Корман Э. Указ. соч. С. 93. 48 Ср. в подготовительных материалах к роману: «Ночь в разврате. На другой день за- стрелился» (VII, 202). 49 Ср.: «В потустороннем мире с перевернутыми связями воспринимается как норма то, что считается патологией в мире людей» (Мазалова Н.Е. Состав человеческий: Человек в традиционных соматических представлениях русских. СПб., 2001. С. 173). 50 Лотман Ю. О «реализме» Гоголя // Труды по русской и славянской филологии. Ли- тературоведение. II. Тарту, 1986. С. 32. (Новая серия). 51 Ср. разработанный в фольклоре принцип персонификации границы в образе того или иного существа, предмета или места: Мелетинский Е.М., Неклюдов С.Ю., Новик Е.С., Сегал Д.М. Указ. соч. С. 148. 52 Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 9. 53 Фрейденберг О.М. Происхождение пародии // Труды по знаковым системам. Т. VI. Тарту, 1973. С. 497. 54 Тынянов Ю.Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 212. 55 Фрейденберг О.М. Указ. соч. С. 497. 56 Ср.: Там же. С. 495.

Когда-то измученному по жизни телесным разжжением и плотским вожделением Свидригайлову, растлившему глухонемую девочку-подростка (покончившую потом с собой), отравившему свою жену и собирающемуся в свои вдовые пятьдесят лет жениться на невинной девушке, которой еще нет и шестнадцати — этому старому развратнику с сожженной совестью привиделся сон, что он подобрал мокрую замерзшую девочку, еще младенца и уложил согреться в свою постель. Заподозрив, что она не спит, Свидригайлов вгляделся в ее лицо: «Да, так и есть: ее губки раздвигаются в улыбку… Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже … явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это … нахальное лицо продажной камелии… Вот, уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются… Что-то бесконечно безобразное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребенка. “Как! пятилетняя! — прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов, — это… что ж это такое?” Но вот она уже совсем поворачивается к нему всем пылающим личиком, простирает руки… “А, проклятая!” — вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку… Но в ту же минуту проснулся» (Достоевский Ф.М. Преступление и наказание»).

Опустошенный развратом, или говоря современным языком, сексом, Свидригайлов застрелился, оборвав выстрелом из револьвера свою жизнь, ставшую кошмаром наяву.

Наша беда в том, что ночной кошмар Свидригайлова ныне происходит в яви и во всероссийском масштабе. Бесчеловечные ужасы капитализма, столь оскорблявшие чувствительную душу Достоевского в 19 веке, ныне реализуются на наших глазах. Перефразируя классика, мы теперь с полным основанием можем утверждать, что капитализм 21 века — это есть либеральная власть плюс сексуализация всей страны. Последнее надо понимать буквально: зеленый свет дан любому и ничем неограниченному, публичному сексу «от Москвы до самых до окраин», от школьных туалетов до высоких служебных кабинетов, от детей до стариков…

Так, Вице-спикер Госдумы Любовь Слиска утверждает, что в данном законодательном органе сидит педофильское лобби, препятствующее принятию жестких законов против этих «любителей детей». О том же говорит Астахов, уполномоченный по правам ребенка. Другое лобби законодательно покрывает сексменьшинства и их публичную активность, безнравственный беспредел наших СМИ…

Виноваты не дети. Они жертвы. Тяжкая вина лежит на власть имущих взрослых, создающих удобный законодательный, информационный, культурный, (без)нравственный общественный фон для удовлетворения своих греховных страстей.

Христос говорил ученикам: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне» (Мф. 18.14). «И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает; а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18.5-6). «Горе миру от соблазнов: ибо надобно придти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18.7).

Соблазнители детей не только прямые педофилы и насильники, но и те кто формируют безнравственное информационное и культурное поле в стране. На них распространяются и грозные слова Спасителя, и анафемы 7-го Вселенского собора о создателях искусительной сексуальной продукции, растлевающей души людей.

В свое время Господь обещал Аврааму помиловать Содом ради 10 праведников, но таковых там не нашлось (Быт. 18.20-33). По милосердию Божию ангелы вывели из обреченного на сожжение города семью пришельца (иностранца) — праведного Лота, противоставшего содомитам, сексуально посягавшим на его гостей (Быт. 19.1-27). Надлежит и нам, пребывающим на своей Родине, как в чужом Содоме, делать все возможное против греха, если не из любви к Богу или к детям, то хотя бы по страху сгореть заживо здесь и вечно гореть после смерти «там».

Мария Городова в РГ затронула очень важную и крайне болезненную тему — целомудрие, любовь, искаженное и уничтоженное взрослыми грехами детство… Хочется надеяться, что это обсуждение поможет развернуть широкую общественную дискуссию с привлечением всех честных и неравнодушных людей, независимо от их религиозной принадлежности и религиозности вообще. Будем надеяться, что это обсуждение поможет сдвинуть с мертвой точки ситуацию с принятием новых законов, защищающих честь, достоинство, жизнь и будущее детей, о которых Господь заповедал нам: «Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах видят лице Отца Моего небесного» (Мф. 18.10). Аминь.

Проникнуть в суть человеческой души независимо от того, кому она принадлежит, праведнику или убийце, — вот что было главной целью творчества Михаила Достоевского. Большинство его героев обитают в Петербурге 19 столетия. Тем не менее книги великого русского классика интересны и сегодня. Причем не только в России, но и за рубежом. Образ Свидригайлова — один из самых интересных образов Достоевского. Только на первый взгляд может показаться, что этот персонаж однозначен. Он противопоставлен главному герою романа «Преступление и наказание», вместе с тем имеет много общего с ним.

Образ Свидригайлова в романе «Преступление и наказание»

Итак, что нам известно об этом герое? Свидригайлов Аркадий Иванович — знакомый Дуни Раскольниковой. Более того, он является ее поклонником, страстным, неудержимым. Образ Свидригайлова вырисовывается еще до его появления. Раскольников однажды узнает о нем как о человеке низком, готовом на все ради получения выгоды и удовольствия. Немалый интерес представляет таинственная история Аркадия Ивановича. Он, как и главный герой романа, когда-то совершил убийство. Однако суду, в отличие от Раскольникова, предан не был.

Аркадию Ивановичу пятьдесят лет. Это человек среднего роста, дородный, с крутыми и широкими плечами. Важная часть образа Свидригайлова — щегольская комфортная одежда. В руках у него всегда изысканная трость, которой он то и дело постукивает. Широкое лицо Свидригайлова довольно приятно. Здоровый цвет лица говорит о том, что большую часть времени он проводит отнюдь не в пыльном Петербурге. Волосы белокурые с проседью.

Что самое главное в образе Свидригайлова, как, впрочем, и в любом другом? Конечно, глаза. У Аркадия Ивановича они голубые, смотрят холодно, пристально, немного вдумчиво. Свидригайлов — дворянин, офицер в отставке. Он человек отчаянный, как сказал один из персонажей, «забубенного поведения». Кратко образ Свидригайлова можно описать следующим образом: злодей, сладострастник, подлец.

История Аркадия Ивановича

Характеристика Свидригайлова весьма неприглядна. Тем не менее в сцене, в которой изображена его кончина, он способен вызвать жалость у читателя. Образ Свидригайлова в романе Достоевского принято считать самым ярким отрицательным. Все же это довольно противоречивый персонаж. Да, он негодяй, развратник, авантюрист, самодур. Но он несчастный человек.

Однажды он говорит Раскольникову: «Мои дети нуждаются во мне. Но какой я отец?». Он как будто стремится очернить себя, пытается казаться более неприятными и омерзительным, чем он есть. Возможно, все дело в том, что когда-то Свидригайлов совершил убийство. Он не признался, не покаялся. Он верит в свою безнаказанность. Свидригайлов жестоко ошибается. Преступления без наказания не бывает.

Когда-то Свидригайлов был карточным шулером. За долги попал в тюрьму. Оттуда его выкупила Марфа Петровна — женщина немолодая, но очень богатая. После освобождения Аркадий Иванович женился на ней. Правда, уже спустя несколько месяцев после свадьбы заявил, что верен ей быть не может.

Марфа Петровна мужу прощала измены. Более того, однажды сделала все, дабы скрыть грязную историю, приведшую к смерти пятнадцатилетней девушки. А ведь тогда Свидригайлов имел все шансы прогуляться в Сибирь. Если бы не жена, которая, к слову сказать, позже умерла при весьма странных обстоятельствах. Дуня Раскольникова полагает, что Аркадий Иванович отравил ее ядом.

Рассмотрим более подробно характерные черты Свидригайлова. Что за история с ним произошла за несколько лет до знакомства с Раскольниковым? Что имеет общего этот негодяй с главным героем?

Сумасбродство

Свидригайлов — довольно эксцентричная личность. Его совсем не интересует мнение окружающих. Как уже было сказано, его называют «человеком забубенного поведения». Он говорит странные вещи, застает своими бесстыдными речами собеседника врасплох. Быть может, он, действительно, равнодушен к общественному мнению. Но можно предположить и другой вариант: Свидригайлов получает удовольствие удивляя, шокируя окружающих.

Порочность

Это самый развратный герой в романе «Преступление и наказание». Когда-то он вовсю изменял своей жене с крестьянками. Позже, познакомившись с Дуней, воспылал к ней страстью. Это и погубило развратника. Девушка никогда не ответит ему взаимностью. Она презирает его, а однажды едва не убивает. Аркадий Иванович привык добиваться своего. Когда же понимает, что цели в лице Дуни Раскольниковой ему никогда не достичь, кончает жизнь самоубийством.

Авантюризм

Свидригайлов — человек пустой. Он привык к праздности, живет на широкую ногу. Сама женитьба Свидригайлова — это не что иное, как авантюра. Он связал свою жизнь с женщиной, которую не любил. Возможно, Свидригайлов и вовсе не способен на глубокое чувство. Он живет ради минутного удовольствия, ради которого готов поплатиться чужой жизнью. Пришло время рассказать историю, после которой за Аркадием Ивановичем навсегда закрепилась репутация негодяя.

Жестокость

Марфа Петровна заключила с мужем странный договор. Суть его заключалась в следующем: он никогда не оставит ее, никогда не заведет постоянной любовницы, при этом удовлетворять свою похоть будет с сенными девушками. Одна из крестьянок — девочка 14-15 лет — однажды была найдена удавившейся на чердаке. Оказалось, что к самоубийству ее подтолкнуло жестокое оскорбление Свидригайлова. На совести этого человека имелась еще одна смерть. До самоубийства он довел Филиппа — крестьянина, не выдержавшего постоянных гонений.

Свидригайлов и Лужин

Образы этих персонажей противопоставлены главному герою. Их принято считать двойниками Раскольникова. Однако Лужин, в отличие от Свидригайлова, и уж тем более студента, погубившего старушку, довольно простой персонаж.

Лужин ничего, кроме неприятия, не вызывает. Это холеный немолодой господин, в дорогой щегольской одежде которого есть что-то неестественное, бутафорское. В отличие от Свидригайлова, он выбрался из низов. Лужин не привык к праздности. Он служит в двух местах, дорожит каждой минутой. Наконец, главное, что отличает его от Аркадия Ивановича, — рациональность, расчетливость. Этот человек никогда не потеряет голову из-за страсти. Он хочет жениться на Дуне не потому, что любит ее. Сестра Раскольникова бедна, а значит, будет послушной женой. Она хорошо образована, а значит, поможет ему занять более высокое место в обществе.

Одного поля ягоды

Свидригайлов узнает о преступлении Раскольникова, подслушав его разговор с Соней. Он, конечно, не предаст огласке тайну Родиона Романовича. Однако она возбуждает, будоражит его. «Мы с вами одного поля ягоды» — говорит он однажды Раскольникову. Но вдруг замечает в студенте непонятные трагические метания. Человеку со столь тонкой организацией нечего идти на преступление — так полагает Свидригайлов, презрительно называя страдания Родиона «шиллеровщиной».

Аркадия Иванович муки совести посетили лишь в последние дни его жизни. И они были слишком слабы для того, чтобы привести к покаянию. Он, в отличие от Раскольникова, не смог признать своей вины.

Рассмотрим образ Свидригайлова Аркадия Ивановича. Этот герой является одним из главных персонажей психологического романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского (портрет автора представлен в статье). Федор Михайлович это произведение опубликовал в 1866 году. Оно было напечатано в журнале «Русский вестник». А создавалось это произведение в период с 1865 по 1866 год.

Образ Лужина и Свидригайлова объединяет то, что оба этих героя — моральные Аркадий Иванович олицетворяет собой упадок личности и духовную деградацию, к которым приводит реализация философии Родиона, его взгляда на мир.

Внешняя характеристика Свидригайлова

Рассматривая образ Свидригайлова, опишем сначала его внешние черты. В произведении Аркадию Ивановичу уже более 50 лет, однако он выглядит намного моложе своих лет. Это широкоплечий человек среднего роста, который одевался щегольски и выглядел «осанистым барином». У Аркадия свежее, приятное лицо, борода и волосы еще весьма густые, а его голубые глаза смотрят пристальным, холодным взглядом. Однако Раскольников через некоторое время нашел в этом, казалось бы, миловидном лице что-то страшное и неприятное. Свидригайлов — это дворянин со связями, который привык ставить перед собой цель и любыми способами добиваться ее. Таков образ Свидригайлова при первом знакомстве с этим героем. Однако он на самом деле намного сложнее, в чем вы убедитесь, дочитав до конца эту статью.

Аркадия Ивановича

Продолжая описывать образ Свидригайлова, обратимся к его внутреннему миру. Множество сплетен окружает этого героя, одна хуже другой. В смерти супруги Марфы обвиняет его общество. Свою жену он якобы отравил, а также истязал и, в конечном счете, довел до самоубийства Филиппа, своего слугу, избивал девочку.

Исходящую от этого человека опасность ощущает и Дуня — сестра Родиона, в которую этот дворянин влюблен. Свидригайлов говорит сам о себе, что он лишенный норм и принципов человек, который действует по своему хотению и собственной воле. Он не строит оправдательные теории для сокрытия своих поступков, как Лужин. Аркадий Иванович прямо говорит, что он «развратный и праздный» человек.

Сравнительная характеристика двух героев — Свидригайлова и Раскольникова

Образ Свидригайлова, кратко описанный выше, во многом раскрывается благодаря сопоставлению его с Родионом Раскольниковым. Благодаря способностям, опыту, деньгам Аркадий Иванович имеет уже то, о чем может лишь мечтать Родион, — «независимость от людей и абсолютную свободу». Этот герой смог уже давно переступить через убийство, разврат, обман. Раскольников мог бы позавидовать холодной расчетливости и выдержке Свидригайлова во время преступления, поскольку Аркадий Иванович глупых ошибок не совершает никогда, сентиментальности не поддается. А студент страдает от всего этого. Родион мучается в душе, все свои моральные силы собирает для того, чтобы заставить совесть замолчать. Аркадий Иванович давно уже не ощущал даже намеков на чувство вины и терзания совести. Его не волнуют прошлые грехи, как и грязные поступки, совершенные им недавно. Все это дополняет его образ. Свидригайлов Аркадий Иванович привык жить различными преступлениями, наслаждаться собственными низостями.

Аркадий Иванович переступил уже давно моральные границы, пропасть духовного падения этого героя поистине велика. Единственный его заключается в том, чтобы срывать безжалостно «цветки наслаждения», а затем выкидывать их «в придорожную канаву». Аркадий первым замечает, что с Родионом у него много общего. Однако есть и одно важное отличие — Свидригайлов границы между грехом и моральностью стер, а Родион — нет. У студента вызывает панику тот факт, что зло и добро одинаковы. А для Свидригайлова это жизненная истина.

Положительные стороны Свидригайлова

Изображая его аморальный образ, Достоевский вместе с тем большое значение придает совершенным им хорошим поступкам. Их Свидригайлов совершает даже больше, чем все положительные персонажи вместе взятые. Ведь Аркадий обеспечил будущее не только своим детям, но и сиротам Мармеладовых. Он жаждет устроить судьбу Сони, вытащить ее из этого «водоворота».

Свидригайлов предлагает Раскольникову деньги для того, чтобы тот сбежал в Америку. Он также обещает выплатить долги Катерины Ивановны. Светлая сторона этого героя в отношениях с Дуней также берет верх. Ведь Аркадий Иванович, после того как девушка ему жестко отказала, больше не искал с ней встречи, не причинил Соне зла. «Широкая» натура Свидригайлова наделена странной способностью быть благородной и мерзкой одновременно. В его душе отсутствует четкая граница между злом и добром.

Трагическая раздвоенность внутреннего мира Аркадия Ивановича

Жизненная позиция Аркадия Ивановича объясняется в произведении в некоторой мере трагической раздвоенностью его личности. Он, так же как и Родион, воспринимает болезненно несовершенство этого мира, порядки его, основанные на несправедливости и фальши. Но бунт Свидригайлова, с другой стороны, позитивного заряда не имеет.

Он делает добрые поступки лишь «от скуки», поскольку от него не требует ни ущемлений в своих желаниях, ни страданий материальная помощь людям. Лишь к пустоте, а не к самореализации, приводит героя его теория «сильной личности».

Отвращение к жизни и самоубийство

Аркадий Иванович, несмотря на полное отсутствие в нем нравственных принципов, чувствует отвращение к жизни. Этот герой хочет убежать от этого, он рискует, убивает, после чего сидит в тюрьме, затем соглашается на побег в Америку или полет на воздушном шаре. Однако тяжесть существования, лишенного смысла, давит на плечи, угнетает. Его везде преследует пошлость, «баней с пауками» пугает вечность. Неудивительно поэтому, что Свидригайлов, пресытившись жизнью, решается на самоубийство. Его душа практически мертва, поэтому выстрел из револьвера был логичен.

Чему учит судьба Свидригайлова?

Большую роль в произведении играет образ Свидригайлова. «Преступление и наказание» — роман, который учит нас тому, что вседозволенность, абсолютная свобода приводят не к раскрепощению, как втайне надеялся Родион, а, напротив, к опустошению, ощущению сужения жизненного пространства.

Предупреждением Раскольникову является судьба Аркадия Ивановича. Характеристика образа Свидригайлова показывает, что выбранный им путь ложный. Он ведет лишь к душевной пустоте. Судьба этого героя учит негативным примером истине, которой придерживается Соня, — нужно принять Христа и очиститься для того, чтобы стать свободным по-настоящему.

источник